Михаил Елизаров. Кубики

www.ozon.ru/context/detail/id/4096030/?partner=olo&from=bar

Можно сказать, что книга Елизарова — страшная, мерзкая, способная вызвать у читателя черную депрессию, но, хоть это все и правда, смысла в том будет совсем немного. Смешно предположить, что автор хочет эпатировать читателя, спровоцировать его на физиологическую или психическую реакцию. Всякая «эпатажная» проза имеет не очень сильное действие, потому что ее прикладная задача раскусывается на раз. А против целенаправленного давления сознание тут же воздвигает барьеры. Эпатажников просто смешно читать. Здесь же совсем другой случай. Книга Елизарова страшна по-настоящему, страшна так, что от нее защититься нечем. Это не удар пор голове, а крючок. Эта книга в вас проникает и там, изнутри, грызет. И не избавиться, проще уж вообще к ней не приближаться. Считайте, предупредил.

Первый рассказ, заглавный, — самый страшный, пожалуй, хотя там нет почти ничего вещного. Он программный, в нем спрятано семя всего разворачивающегося в следующих текстах ужаса. Все эти рассказы выглядят, то психиатрическими анамнезами, то репортерскими зарисовками, то записями показаний и протоколами. Вот и в первом можно увидеть историю мальчика-аутиста с коллапсирующей психикой. Этот мальчик вдруг все понял про смерть. Что смерть — это не отсутствие жизни и не посмертная жизнь, а вечная бесконечная мука, созданная не Богом даже, а его забытым предком, о котором Бог и вспомнить боится, как боится сказать людям правду об уготованной им всем участи. Жить страшно только потому, что на жизнь падает тень невообразимого смертного ужаса. Жить страшно, а умереть несравненно страшней, и потому нужно цепляться, избегать ловушек, защищаться от угрожающих тварей сложными и трудными ритуалами. Он очень долго боролся, но твари были сильнее, мальчик проигрывал и в какой-то момент, когда понял, что уже ничего не сделать, — окаменел. Но ни мальчик по фамилии Федоров, ни твари не знали, что в его кончине скрывается великое поражение Первосмерти, потому что она не имеет на него прав, и «лишь только Федоров испустит дух, в черном небытии раскинется пространство новой, принципиально иной области смерти». «Отныне всякий живущий умрет в федоровскую смерть». Но пока Первосмерть в своем праве, на жизни лежит тень ее ужаса — об этом и книга.

Сначала она кажется коллекцией криминального репортера: истории ненормальных, похождения окраинной гопоты, записанные языком объяснительных рассказы об изнасилованиях и бытовых убийствах — все это напоминает архивы бульварных газет или материалы уголовных дел. Обыденность убогого, предсказуемого насилия, запрограммированность его участников с обеих сторон, депрессивная безысходность и болезненный интерес — стилистически выполнено безукоризненно. Постепенно подтягиваются и «твари» — в привычный ужас вплетается инфернальное. Городские кошмары, жуткие слухи, дикие истории, которых, кажется, не выдумать — они сами родятся, выползая из смрадных подъездов, неряшливых кухонь, перешептываний в очередях. Душные обывательские суеверия постепенно складываются в конспект для русского Стивена Кинга, которого много лет ждут, но который никогда не придет, потому что литературный хоррор невозможен там, где реальная жизнь всегда будет страшнее книжной. Елизаров преодолевает литературу, валится в фольклорное бормотание, в утробную безмозглую хтонь, заставляет остро ощутить непрестанно изгоняемую из сознания окружающую вонь. Может быть, все не так страшно, а у меня просто случайная ситуативная истерика? Придите кто-нибудь, скажите, что Елизаров манерный, никчемный графоман, что подражает своему земляку Нестеренко… Избавьте от наваждения.